История римских императоров от Августа до Константина. Том 7. Пролог к кризису III века - Жан-Батист Кревье

приписал себе консульство Макрина. Дион отмечает, что этот принц, презиравший все приличия, вопреки обычаю появился в день ежегодных обетов, 3 января, в триумфальном одеянии. Его эксцентричность в этом отношении, по свидетельству Геродиана, заходила гораздо дальше. Он презирал все одежды и ткани, принятые у греков и римлян. Шерсть была для него слишком грубой; ему нужен был шелк, окрашенный в пурпур и расшитый золотом. Известно, насколько редким и драгоценным товаром был тогда шелк. Даже самая смелая роскошь не решалась использовать его иначе, как в смеси с другими материалами, за исключением некоторых женщин, которые изредка носили полностью шелковые ткани. Гелиогабал стал первым из римлян, кто ввел эту дотоле неизвестную мужчинам изнеженность. Форма его одежд не менее противоречила римским нравам. Он одевался как жрец Солнца, а не как император: финикийская туника, ожерелье, браслеты, нечто вроде тиары или короны, сверкающей золотом и драгоценными камнями – и в таком наряде он публично праздновал торжества в честь своего любимого бога и исполнял ритуальные танцы.

Меза, обладавшая рассудительностью и здравым смыслом, понимала, насколько такое попрание всех обычаев может повредить ее внуку. Она указала ему, что, собираясь в Рим, он шокирует всех своим нарядом, который сочтут чужеземным и варварским, недостойным серьезности мужчины и императора и простительным разве что женской изнеженности. Вывод, который он сделал из этих увещеваний своей бабки, был своеобразен. Он решил, что должен приучить римлян к своей манере одеваться, прежде чем явиться перед ними лично. С этой целью он приказал написать свой портрет в полный рост в жреческом облачении, с изображением своего бога рядом, и повелел поместить эту картину в сенате на самом видном месте – над статуей Победы, чтобы все сенаторы, входя, возлагали перед ней курения и возлияния вина. Геродиан не сообщает, какое действие произвела эта странная мера, но легко догадаться, что она лишь усилила негодование римлян, показав им воочию то, о чем они до сих пор знали лишь по слухам. Чтобы окончательно их разгневать, он начал демонстрировать им свое безумное рвение к культу своего бога, приказав всем жрецам произносить и призывать его имя в своих жертвоприношениях прежде любого другого божества.

Поскольку Меза очень желала вернуться в Рим, где она некогда блистала и где теперь должна была появиться в несравненно большем величии, вероятно, Гелиогабал отправился туда как можно скорее. При въезде в столицу он, по обычаю, одарил народ и устроил великолепные игры.

Честолюбие Мезы помешало ей применить к себе [2] то, что она так хорошо внушала своему внуку. Она не побоялась раздражить и оскорбить умы нововведением, еще более шокирующим, чем наряд Гелиогабала. Она вошла в сенат вместе с императором и ввела туда же свою дочь; она высказывала свое мнение как член собрания; ее имя стояло во главе сенатского постановления как присутствовавшей при его составлении. Это единственный пример в римской истории. Ни Ливия, ни даже Агриппина не позволяли себе ничего подобного, и впоследствии ни одна принцесса не ссылалась на прецедент, созданный Месой и Соэмидой, чтобы требовать таких же привилегий.

Государственные дела мало интересовали Соэмиду, которая, по выражению Лампридия, жила как куртизанка. Она была создана для пустого, и ее сын угодил ее вкусу, учредив на Квиринале сенат женщин, председательницей которого он ее назначил. В этом месте и прежде собирались дамы по некоторым церемониальным случаям. Превратившись в сенат, эти собрания решали вопросы, касавшиеся женских нарядов, различия экипажей, которые каждой дозволялось использовать в соответствии с ее положением, церемониала приветствий между дамами и прочих дел подобной важности.

Дела, которыми занимался император, не были более серьезными. Как только он прибыл, у него не было более важной заботы, чем установить культ бога, которому он поклонялся, на руинах всех прочих культов. Он не удовлетворился тем, чтобы отдать ему предпочтение перед другими богами, и даже перед Юпитером Капитолийским; ему было мало унизить их всех и сделать их камердинерами своего бога, его управителями, его секретарями; он желал, чтобы в Риме не почитали никакого другого бога, кроме этого новоприбывшего; и с этой целью в храме, который он построил ему на Палатинском холме, он собрал все самые священные предметы почитания римлян. Он велел перенести туда камень из Пессинунта, который называли Великой Матерью богов, Палладиум, вечный огонь Весты, щиты Нумы. У него также было намерение объединить там религиозные обряды иудеев и самаритян, и даже – в рамках самого разумного из всех его замыслов – христианский обряд, непримиримого врага всякого языческого культа. В этих последних намерениях он не мог преуспеть. Язычники оказались более сговорчивыми, и Гелиогабал получил удовольствие собрать вокруг своего бога всё самое великое в империи: сенат и сословие всадников, окружавших его амфитеатром, преторианскую гвардию, сопровождавшую его, когда он исполнял обязанности своего жречества. Тем не менее, в умах это вызвало живое чувство негодования, но оно уступало политическим соображениям.

Я не стану здесь описывать роскошь и расточительство, царившие в украшениях храма и в пышности жертвоприношений: гекатомбы быков, груды благовоний, самое старое и изысканное вино, разливаемое бочками и текущее ручьями вместе с кровью жертв, внутренности закланных животных, которые знатнейшие лица государства, вынужденные считать за честь эти унизительные обязанности, носили на золотых блюдах. Сам Гелиогабал, забыв всякую пристойность, выставлял себя напоказ в своем финикийском жреческом облачении, с подведенными глазами, нарумяненными щеками и, как говорит Геродиан, бесчестил этим искусственным макияжем прекрасное и миловидное лицо, дарованное ему природой. В таком виде он плясал и пел, пятясь назад перед статуей бога, которую несли в процессии. Общественные празднества, иллюминации, раздачи мяса, животных, золотых и серебряных сосудов, драгоценных тканей делали торжество полным.

Эти комедии не были для принцепса просто игрой. Подлинное убеждение – или, если говорить точнее, суеверие – играло в них немалую роль. Только этим, кажется, можно объяснить обрезание, которому он подвергся, и принятый им закон воздерживаться от свинины. Не знаю, стоит ли верить, что у него даже была мысль оскопить себя, чтобы подражать жрецам Кибелы; но нет оснований отвергать свидетельства историков, которые утверждают, что он носил на себе бесчисленные амулеты всех видов, что он совершал магические обряды и что, соединяя, как это часто бывает, жестокость с нечестием, приносил в жертву детей, надеясь прочесть будущее в их внутренностях.

Черта менее отвратительная, но до крайности нелепая и безумная – это то, что он захотел женить своего бога. Сначала он подумывал дать ему в супруги Палладу; но эта воинственная богиня не была подходящей партией для совершенно мирного и даже сластолюбивого бога: он отверг этот план и остановился на Небесной Венере Карфагена, богине финикийского происхождения, почитавшейся там под именем Астарты. Кроме того, она считалась той же самой божественной сущностью, что и Луна, и ничто не могло быть более подходящим, чем сочетать браком Луну с Солнцем. Статую Небесной Венеры перевезли из Карфагена в Рим, и Гелиогабал взял в качестве её приданого всё золото и все сокровища, находившиеся в её храме. Он отпраздновал брак бога и богини с величайшей пышностью и потребовал, чтобы все народы и города империи преподнесли им свадебные дары.

Подобным же вымогательствам он предавался по случаю своих собственных браков, в которых проявлялось то же безумие и та же утрата стыда, что и во всём остальном его поведении. За менее чем четыре года своего правления он женился четыре раза. Первой его супругой стала Корнелия Паула, дама редкой красоты и знатного происхождения. Она была замужем за Помпонием Бассом [3], чье осуждение и печальный конец я уже описал. Одним из преступлений этого несчастного сенатора было то, что у него была красивая жена. Едва его казнили, как Гелиогабал женился на Пауле, не дав этой